Биография Москвы (Часть 12)

biography-of-moscow-part-12

rpod-logo-post

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
А вы что думаете по этому поводу? Обсудим? Чтобы оставить комментарий, необходимо указать адрес Вашей электронной почты. Комментарии публикуются после модерации. Вы можете использовать глобально распознаваемые аватары - http://ru.gravatar.com

8 Комментариев Опубликовано "Биография Москвы (Часть 12)"

  1. Августинович Валерий:

    В Перми были точно такие же кинотеатры, с оркестром и солистами, как в «Место встречи изменить нельзя». По популярности вряд ли были фильмы круче «Тарзана». В кино ходили каждый день. Вообще, самое интересное-это отрефлексированная до мелочей собственная жизнь. Только сейчас понимаешь Пруста.

  2. григорий:

    Здравствуйте. Знаете, Леонид, а сельская жизнь значительно отличается от городской, тем более от Московской. Кино для нас не имело такого значения как для вас. Мы ходили в клуб, помню смотрели «Куклы смеются», даже «Шербурские зонтики». Но главное для нас было это рыбалка, купание в лимане, воздушные змеи, велосипеды по степи, и масса различных игр, чижик, лапта, не могу забыть как мы из разных деревоматериалов сооружали корабли и устраивали битвы в нашем гусином озере, футбол нет слов, могли гонять целый день. А хоккей- обхохочеся — кто в влянках, кто в сапогах, у некоторых были снегурки, у одного были даже дутыши, Клюшки у большинства из нас были мастерски вырезанные из вишни. А лыжи!
    Я вот вспоминаю Ваш рассказ о московских дворах. В общих черта сельская жизнь похожа на городскую. Это и уважение к старшим и забота их о любом ребёнке. Только наша деревня это был большой двор. «Фиксатых» у нас не было и мы не боялись ни где ходить, старшие никогда не трогали меньших, о «блатных» понятия не имели. А пасти овец или коров, взрослые нам доверяли и мы с удовольствием исполняли свои обязанности. И напоследок, Леонид, хочу сказать о лошадях. Кто не не ездил на голой лошадиной спине, не мыл её в речке — тот не знает жизни. Книжки не читали. Я уже в старших класах с родителями перехали в город — там читал. Одна из первых «Таинственный остров» Ж. Верна. Сайрес Смит — до сих пор один из главных моих героев. Благодаря ему я лучше всех учился в школе. Вот даже сейчас жена мне говорит, а не боюсь катастроф, потому, что ты найдёшь способ насытится и обогреться. Простите за графомантво. С уважением Григорий

  3. Натали:

    Доброго времени суток!
    http://moskva.kotoroy.net/zapis_progulki/
    случайно нашла. да же пешие экскурсии предлагают.

  4. SPT:

    Надеюсь, сегодня в Москве был последний снегопад этой бесконечной зимы… Тридцать первое марта заканчивается, как-никак…
    В детстве зима воспринималась как громадное пространство для игр: лыжи, коньки, снежки, горки. Всего этого «внешнего и снежного» было так много, что «внутреннее и тёплое» почти совсем не интересовало. Но со временем, именно «внутреннее», то, что происходило со мной и с близкими мне людьми ежедневно, ежечасно стало так дорого, что теперь только на одних этих согревающих душу воспоминаниях, о том, как это было, можно целую книжку написать. Например, с таким началом: «Зимнее утро в старом доме на окраине Москвы».

    Часов в семь утра дед, покряхтывая и поругиваясь, слезал с высоченной перины, натягивал простые старые в заплатках штаны, рубаху и врубал радиоточку «Чайка», и уходил минут на пять умываться. Мы просыпались под бодрые советские песни, и вместо деда прослушивали все самые последние новости с ферм, полей и заводов. Сообщения из братских стран социализма дед слушал уже вместе с нами, подсаживаясь к остывшей за ночь печке. Своим сверхострым старым сапожным ножом, сделанным из широкого американского ножовочного полотна, дед с продолжительным, но, вместе с тем, и каким-то разорванным звуком «ц-сц-чц-сц-цы-ч», запомнившимся мне на всю жизнь, отщеплял от берёзового полешка несколько лучин, поджигал этот маленький веничек с острых концов, быстро и решительно, как это делал только он один, буквально вонзал их в топку. Дед в молодости был истопником в женской гимназии, и для него розжиг печи с «первого разу» был делом чести. В топке с вечера он всегда аккуратно выкладывал красивую ровную с торца комбинацию: мелкие снизу, крупные сверху, из дюжины полешков, принесённых им из большой поленницы, что была во дворе под навесом у сарая.
    А по радио уже начинали передавать тревожные новости из капстран. Капитализм дед ненавидел! Минуту он молча сидел на маленьком табурете перед разгорающимся огоньком, а потом, когда по только ему видным причинам можно было сказать, что печка уже не заглохнет, резко со звоном закрывал дверку топки, и, проверив правильность положения всех задвижек, крякал в кулак и уходил на кухню, тихо (ё-п-р-с-т) поругивая проклятых империалистов. Дом наполнялся лёгким бодрящим запахом берёзового дымка, в печке начинало потрескивать, и эта весёлая колготня не оставляла нам никаких шансов на продолжение сна. Через мгновение мы были уже рядом с печкой и смотрели во все её щёлки на быстро разгорающееся весёлое пламя. Печь было не остановить, и день тоже!
    Мы неслись на кухню к деду босиком по холодному полу. Там дедушка уже возился со старым фамильным полуведёрным самоваром со множеством медалей по начищенному до блеска тулову. На некоторых медалях был полустёртый профиль самого Николашки (так непочтительно дед называл царя), на остальных – императорский солидный двуглавый герб, и на каждом его крыле можно было рассмотреть крохотные медальки. На центральной, той, что покрупнее остальных – сам Григорий-Победоносец (http://www.samovaroff.net/functioning/).
    Дед не без труда со скрипом снимал с самовара плотно сидевшую на трубе маленькую крышечку-заглушку, потом узорную конфорку и многоярусную с большой дыркой посередине громадную плоскую крышку. Все эти сияющие латунным «золотом» детали он аккуратно складывал одну в другую, и они, соприкасаясь, коротко хрипло позвякивали. В самовар дед широкой плоской струёй заливал треть ведра колодезной воды и аккуратно с мягким «бульком» опускал шесть-семь белых яичек (о сальмонеллёзе тогда ещё и слыхом не слыхивали). Крышка самовара плотно с мягким сипом насаживалась на топочную трубу самовара — жаровню, скрывая его накипелую требуху, и делая самовар почти законченным произведением искусства. В жаровню дед опускал веник подожжённых длинных очень тонких лучин, а сверху засыпал совочек чёрных-пречёрных звонких древесных углей. К самовару прилаживалась Г-образная ржавая снаружи и вся закопчённая внутри вытяжная труба, а сама труба вставлялась в специально для неё предназначенное боковое отверстие русской печи, во всё остальное время закрытое чёрной от времени затычкой-заслонкой. Самовар через непродолжительное время начинал свою жалостливую песню. Песня эта становилась всё громче и громче, и слышался в ней уже не один, а разные голоса с подголосками.
    Мы гурьбой наперегонки скоренько бежали обратно в комнаты, надевали мягкие невесомые валеночки, а потом, прямо в майках и трусах, через морозные сени с развешенным там чистым и изумительно пахнущим свежестью бельём, неслись наперегонки в вонючий и холодный, скользкий туалет, с одним всегда засранным очком. Там быстро делали свои дела в эту противную, со всех сторон заледеневшую слоёным жёлтым ледком дырку, и бежали обратно, чтобы у рукомойника, брызгаясь во все стороны, и отталкивая друг друга, состязаться: кто больше выльет на себя холодной воды. После нас — хоть потоп…
    А самовар к тому времени уже становился почти мифическим чудовищем. Через его дырочки-паровички на крышке тонкими струйками струился лёгкий парок. Шум постепенно нарастал и превращался в тихое мягкое клокотание. Через узорчатую в крестиках шейку, тёмно-красным, почти бордовым нутром, проглядывали крупные угли, искрясь мелкими звёздочками, а сама ржавая труба была с нижнего конца тёмно красной от жара. Самовар закипал. Самовар становился живым. От нетерпения он чуть-чуть покачивается на неровном полу, скрипя всеми своими ненадёжными сочленениями. В подтверждение наших страхов из гранёного краника раз в десять-пятнадцать секунд капала прямо на пол горячая капля. Вот оно русское чудо во плоти – самовар!
    Дед провозглашал, наконец: «Детишки, пора за стол!», мягко кряхтел в кулак, и, взяв с печи брезентовые, уже все рыжие от прогаров рукавицы, приступал к разбору огнедышащей конструкции. Мы неслись в комнату и рассаживались за большой стол, накрытый белой накрахмаленной скатертью; от нетерпения ёрзали, щипались, драли друг-другу чубы… Ожидали главного действующего лица – самовара. И вот, осторожно и торжественно дед входил в комнату, с нежностью держа самовар за его фигурные ручки, и нам казалось, что наш дедушка – настоящий укротитель этого громадного живого чуда. За самоваром рассыпались, быстро на лету угасая, крохотные смиренные искорки, а само его нутро по-прежнему шумело и клокотало. Победно завершая затянувшуюся схватку, дед поднимал самовар как можно выше и со стуком ставил его в самый центр громадной круглой серебряной плоской тарелки: борьба закончена!
    Сейчас, когда я пишу эти строки, на тысячах суперсовременных централизовано-отапливаемых кухнях с электроподогревом полов, закипают тысячи автоматических электрических чайников, которые были включены всего три минуты назад. Щёлк, звоночек, и кипяток для чая готов. «Милости просим!» Чай в пакетиках, сахар-песок в сахарнице. Всё просто и эффективно, ничего лишнего. А у кого-то и посуда осталась с того давнего времени, но, наверное, эти чашки с блюдцами уже давно на дачах, в “отставке”. Не разбить бы, сохранить…

  5. SPT:

    Москва 200 лет тому назад.
    Загоскин М.Н. «Москва и москвичи» — http://flibusta.net/b/320149/read
    Интересное наблюдение автора за реакцией француза, впервые попавшего в Москву.
    Особенно полезно чтение вместе с «экскурсией» по старым картам Москвы.

  6. SPT:

    Увидеть Москву такой, какой я её помню, мне «помогло» одно довольно трагическое обстоятельство – перед Первомаем умерла старая женщина мама нашей подруги. На прощание с умершей в морг больницы имени «МЕДСАНТРУД», что на Таганке, мы приехали рано утром на общественном транспорте. По пути на глаза попалась реклама невразумительного спектакля «НЕТ ЛЕТ» «обезглавленного» театра. Но не было не только того, что указано на афише… В такой тихий день и в такое раннее утро в Москве не оказалось: выхлопных газов, пыли, пробок, городского шума, суеты, толчеи. Воздух удивительно чист, солнышко светит и уже вовсю пригревает, птички поют, листва пробивается нежной лёгкой дымкой на редких тополях и липах.
    В ожидании церемонии прощания прошлись по территории клиники. Удивительно красивый архитектурный комплекс! (http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A3%D1%81%D0%B0%D0%B4%D1%8C%D0%B1%D0%B0_%D0%91%D0%B0%D1%82%D0%B0%D1%88%D0%B5%D0%B2%D0%B0).
    Вынесли гроб. Священник, помахивая кадилом, суперскороговоркой минут десять что-то бормотал, и, погрузившись в чёрный новенький Форд «Ритуальная служба», мы промчались по Москве от Таганки до Николо-Архангельского кладбища всего за 20 минут!
    Похоронили старушку на самом высоком месте кладбища в сосняке в лёгкой песчаной почве, но в неглубокую могилку. «Снег только сошёл и вода ещё на поверхности» – так оправдывался бригадир землекопов, а вот сумму затребовал сполна.
    На поминки в ресторан-чайхану (бывший мебельный магазин), оформленный в ретро стиле, пришли несколько соседок умершей и колоритный восьмидесятидвухлетний дядя Серёжа с синим якорем наколкой на левой руке. Когда-то все вместе они работали станочниками на 2-ом Московском часовом заводе. Не было конца воспоминаниям, как ЭТО было: как для выполнения и перевыполнения плана в маленьких плоских пластмассовых коробочках приносили домой изделия-полуфабрикаты (платины), и всей семьёй вместе с детьми зенковали в них «волосяными» свёрлышками многочисленные посадочные отверстия под микроскопические шестерёнки. Ни одно отверстие нельзя было пропустить, иначе – брак! Вспомнили о том, какими точными, совершенными по конструкции и тонкими были механизмы часов «Слава», – в Швейцарию на экспорт даже отправляли, и назывались тогда эти изделия «штуки». Вспомнили, как заботился о своих работниках профком завода. Какими замечательными были пионерские лагеря «Орлёнок» и в Снегирях. «Если бы у меня было два детства, я бы, не задумываясь, второе опять провёл бы в СССР» – так, наверное, скажет каждый из нас.
    В просторном зале ресторана, всё было простенько, но со вкусом! Старые вещи перемежались с фотографиями из советского времени: пионерские отряды на линейках и у костров; походы неунывающими коллективами на природу; семейный отдых на Чёрном море; счастливые молодожёны; Клим Ворошилов в окружении смеющейся детворы; предприятия и районы в колоннах на демонстрациях, несущие над собой чёткие лозунги; праздничные салюты, отражающиеся в Москве-реке; и многое-многое другое, такое же родное, спокойное и до боли знакомое с детства.
    Вспомнили, как на территории завода снимался фильм «Семь нянек», где несознательный вор при помощи почтовых голубей похищал с завода золотые часики, а его такого неправильного пыталась перевоспитать очень правильная комсомольская бригада. Подумалось, что сегодня члены этой рабочей бригады вот так, как эта бедная старушка, тихо уходят из жизни, а те самые «воры» теперь владеют ИХ заводом.
    Старикан с якорем со вкусом и с «расстановочкой» вёл поминки. Полными стопарями выпил почти пол литра водки, но был абсолютно трезв! Закусывал он солёными грибочками – пост, как-никак… Рассказывал о том, как в начале шестидесятых все вместе они переезжали в новый дом из ненавистных тёмных подвалов. У каждой семьи было минимум «имущества» и перевозили его на детских колясках, благо было недалеко. Да и что было перевозить-то? Из тяжёлых вещей только кровати, да иногда кухонные столы: всё сборно-разборное и в перевозке не трудное.
    А уж дом-то новый и впрямь был хорош! Даже теперь, после нескольких строительных бумов, из окон его простенькой квартирки с девятого этажа Москва видна как на ладони! Слева-направо: Симонов монастырь; широкая излучина Москвы-реки; высокий шпиль Университета; Шуховская башня; гостиница «Украина»; МИД и высотка на Баррикадной; звёзды башен Кремля; золото Василия Великого; высотки: на Лермонтовской и гостиница «Ленинградская»; Останкинская башня и даже ВДНХ с рабочим и колхозницей на самом-самом горизонте. А уж совсем под боком – Новоспасский монастырь… Красотища! Где-то между Университетом и «Украиной» такими безобразными саблями и рапирами синел и терялся бизнес-центр «Москва-Сити». Синел и терялся на этом великолепном разноцветном ковре московских достопримечательностей!
    «Эх, и битва же предстоит родственникам за наследство покойной…» – вернуло меня на грешную землю тихое восклицание одной из кумушек. «А что тут делить-то! Вот у новых русских, там – проблемы, а здесь всё имущество – этот пейзаж за окном», – перечила ей другая «перечница».
    А, может, всё окажется проще и страшнее! Заходила как-то к старушке месяца за два до её кончины какая-то комиссия в составе одной неопознанной женщины, с просьбой подписать какие-то важные бумаги. Старушка по простоте душевной и подписала… Не глядя! А что там было в этих бумагах, один бог знает…
    Что ж, поживём, увидим!
    С почтением, SPT.

  7. SPT:

    С Новым годом! С новым счастьем!
    Хорошего праздника, здоровья, и всех радостей жизни!
    Под лирическое новогоднее настроение послушайте замечательную исполнительницу Лидию Чебоксарову. (Вот, хотя бы — «Речной Трамвай» Юрия Визбора) на ололо:
    http://ololo.fm/search/%D0%9B%D0%B8%D0%B4%D0%B8%D1%8F+%D0%A7%D0%B5%D0%B1%D0%BE%D0%BA%D1%81%D0%B0%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B0

  8. SPT:

    Может быть, кто-то из украинских братьев и сестёр помягчает, прочитав этот текст? Это — перевод текста, помещённого мной здесь же год назад, чуть выше…
    Спогад про дитинство
    Скажіть, а у Вас було таке щасливе дитинство, яке було у нас? Без війн, без тривог і без марно витрачених нервів? Прийміть в подарунок мою маленьку розповідь про наше щасливе дитинство і про мого любого дідуся Василя Івановича. Отже…
    У дитинстві зима сприймалася як величезний простір для ігор: лижі, ковзани, сніжки, гірки. Всього цього «зовнішнього і сніжного» було так багато, що «внутрішнє і тепле» майже зовсім не цікавило. Але з часом, саме «внутрішнє», те, що відбувалося зі мною і з близькими мені людьми щодня, щогодини стало таким дорим, що тепер тільки на одних цих зігріваючих душу спогадах, про те, як це було, можна цілу книгу написати. Наприклад, з таким початком: «Зимовий ранок у старому будинку».
    О сьомій годині ранку дід, покректував і лаячись, злазив з височенної перини, натягував прості старі штани в латках, сорочку і врубав радіоточку «Чайка», і йшов хвилин на п’ять вмиватися. Ми прокидалися під бадьорі радянські пісні, і замість діда прослуховували всі останні новини з ферм, полів і заводів. Повідомлення з братніх країн соціалізму дід слухав разом із нами, сідаючи до остиглоi за ніч печі. Своїм надгострим старим шевським ножем, зробленим з широкого американського пиляльного полотна, дід з тривалим, але, разом з тим, і якимось розірваним звуком «ц-сц-чц-сц-ці-ч», запам’ятався мені на все життя, отщепляв від березового поліна кілька лучин, підпалював цей маленький віник з гострих кінців, а потім швидко і рішуче, як це робив тільки він один, встромляв їх в топку. Дід у молодості був опалювачем у жіночій гімназії, і для нього розпалювання печі з «перших разів» було справою честі. У топці з вечора він завжди акуратно викладав гарну рівну з торця комбінацію: дрібні знизу, великі зверху, з дюжину полін, принесених ним з великої дровниці, що була у дворі під навісом біля сараю.
    А радіо вже починало передавати тривожні новини з капкраїн. Капіталізм дід ненавидів! Хвилину він мовчки сидів на маленькому табуреті перед вогником, а потім, коли тільки йому відомим чуттям можна було сказати, що пічка вже не вщухне, різко зі дзвоном закривав дверцята топки, і, перевіривши правильність положення всіх засувок, крякав в кулак і йшов на кухню, тихо (е-п-р-с-т) лаяв проклятих імперіалістів. Будинок наповнювався легким насиченим запахом березових серпанок, в печі починав тріщати вогонь, і ця весела «колготня» не залишила нам жодних шансів на продовження сну. Через мить ми були вже поруч з піччю й дивилися в її щілинки на те, як швидко розпалюється веселе полум’я. Піч було не зупинити, і день теж!
    Ми мчали на кухню до діда босоніж по холодній підлозі. Там дідусь вже порався зі старим фамільним полувідерним самоваром з безліччю медалів по начищених до блиску на боках труби. На деяких медалях був збляклий профіль самого Ніколашки (так нешанобливо дід називав царя), на інших — імператорський солідний двоголовий герб, і на кожному крилі можна було розглянути крихітні медальки. На центральній, тій, що більше інших — сам Григорій — Змієборець. http://www.samovaroff.net/functioning/
    Дід, не без потуги, зі скрипом знімав з самовара щільно насаджену на трубу маленьку кришечку-заглушку, потім візерункову конфорку і багатоярусну, з великою діркою посередині — величезну плоску кришку. Всі ці сяючі латунним «золотом» деталі, він обережно складав одну в іншу, і вони, стикаючись, лагідно хрипко позвякували. В самовар дід широким плоским струменем заливав третину відра колодязної води і дбайливо, з м’яким «бульком» опускав шість-сім білих яєчок (про сальмонельоз тоді ще і не чули). Кришка самовара щільно з м’яким писком насаджувалася на топкову трубу самовара — жаровню, приховуючи його накипілi тельбухи, і роблячи самовар майже закінченим твором мистецтва. У жаровню дід опускав віник підпалених дуже довгих тонких лучин, а зверху засипав совочок чорних-пречорних дзвінких деревяних вуглин. До самовара приладжує Г-подібну іржаву зовні і всю закопчену всередині витяжну трубу, а сама труба вставлялася у навмисно для неї призначений бічний отвір російської печі, в інший час закритий чорною від часу затичкою-заслінкою. Самовар через нетривалий час починав свою жалісливу пісню. Пісня ця ставала все голоснішою і голоснішою, і чувся в ній вже не один, а різні голоси з підголосками.
    Ми юрбою наввипередки швиденько бігли назад до кімнати, одягали м’які невагомі валянки, а потім бiгли через морозні сіни з розвішаними там чистим і дивно дмухняною свіжістю білизною, мчали наввипередки в смердючий і холодний, слизький клозет, з одним завжди засраним очком. Там швидко робили свої справи в цю противну, з усіх боків заледенілу листковим жовтим льодком дірку, і бігли назад, щоб біля умивальника, бризкаючись на всі боки, і відштовхуючи один одного, змагатися: хто більше виллє на себе холодної води. Після нас-хоч потоп…
    А самовар до того часу вже ставав майже міфічним чудовиськом. Через його дірочки-паровички на кришці тонкими цівками стікав легкий парок. Шум поступово наростав і перетворювався в тихий м’який клекіт. Через візерункову в хрестиках шийку, темночервоним, майже бордовим нутром, дивилось велике вугілля, виблискуючи дрібними зірочками, а сама іржава труба була з нижнього кінця темно-червоною від жару. Закипав Самовар. Самовар ставав живим. Від нетерпіння він трохи погойдується на нерівній підлозі, скриплячи усіма своїми ненадійними зчленуваннями. На підтвердження наших страхів з гранчастого краника раз на десять-п’ятнадцять секунд капала на підлогу гаряча крапля. Ось воно російське диво у плоті — самовар!
    Дід, робив постріли в нашу сторону суворими, але і одночасно якимись хитро-ласкавими поглядами, проголошував, нарешті: «Хлопці, пора за стіл!», м’яко кректав в кулак, і, взявши з печі брезентові, вже всі руді від прогарів рукавиці, приступав до розбору вогнедишної конструкції. Ми мчали до кімнати, і сідали за великий стіл, накритий білою накрохмаленою скатертиною; совалися від нетерпіння, щипати, дерли один одному чуби… Очікували головної діючої особи — самовара. І ось, обережно і урочисто дід входив у кімнату, з ніжністю тримаючи самовар за його фігурні ручки, і нам здавалося, що наш дідусь — справжній підкорювач цього величезного Живого Дива. За самоваром розсипалися, швидко згасаючи на льоту, крихітні смиренні іскорки, а саме його нутро шуміло і клекотіло. Переможно завершуючи тривалу сутичку, дід піднімав самовар як можна вище і зі стуком ставив його в самий центр величезної круглої срібної плоскої тарілки: боротьба закінчена!
    Зараз, коли я пишу ці рядки, на тисячах суперсучасних централізовано-опалювальних кухнях з електропідігрівом підлог, закипають тисячі автоматичних електричних чайників, які були включені лише три хвилини тому. Клац, дзвіночок, і окріп для чаю готовий. «Ласкаво просимо!» Чай в пакетиках, цукор-пісок в цукорниці. Все просто і ефективно, нічого зайвого. А у кого-то і посуд залишився з того давнього часу, але, напевно, ці чашки з блюдцями вже давно на дачах, у » відставку». Не розбити б, зберегти…

Оставьте ваш комментарий